А ЛОРЕНЦО СДЕЛАЛ СЕБЕ ХАРАКИРИ

Заметки с ХII фестиваля театров малых городов России в Коломне

Если прочертить цифровой профиль фестиваля, то выглядеть он будет так: с 1994-го года в нем приняли участие 60 театров (сколько их в стране, никто толком не знает; есть приблизительная цифра 600 – это только государственные театры: и малые, и большие). 27 театров значились в афише нынешнего фестиваля по одному разу, а есть «завсегдатаи»: театр из Лысьвы Пермского края играл на фестивальных сценах 10 раз (то есть почти всегда) и четырежды принимал коллективы из других городов у себя; Прокопьевский театр из Кемеровской области – 8 раз, Кудымкарский театр из Пермского края – 7 раз, театры из г. Советска Калининградской области и Глазова (Удмуртия) входили в фестивальную афишу по 6 раз, Минусинский театр из Красноярского края – 5, пять театров – по 4, шесть театров – по 3 раза…

 

Как оценить эту картину? Когда театр, однажды показавший на фестивале спектакль высокого уровня, приглашается еще раз и еще раз, потому что в каждый последующий год ему есть что предложить, – это в порядке вещей. Как частые награды одному артисту. И тут смешны будут возмущенные вопли: «А он уже получал!»

 

С другой стороны, конечно, хотелось бы расширить географические границы фестиваля. Нынче это произошло за счет Выборга, Череповца и пос. Мотыгино. Любопытно отметить, что, кажется, интенсивнее фестиваль прирастает театрами за Уралом. Южных городов совсем немного.

 

Театры из провинции, надо полагать, привозят лучшие свои работы, и фестиваль фиксирует те перемены, которые на общем пространстве происходят: появляются молодые имена в драматургии и режиссуре, новые темы, новый театральный язык… Драма «Морфий» по Булгакову – всего вторая режиссерская работа Сергея Метелкина. Пьеса «Из жизни огней» Ольги Донец впервые увидела свет. Вячеслав Дурненков – драматург известный, и вербатим не вчера родился, тем не менее форма его пьесы «Подросток» достаточно нова. Во всяком случае, не столь распространена в провинции. Интервью с подростками Прокопьевска составили литературную основу спектакля «Подросток» Прокопьевского драматического театра имени Ленинского комсомола (Кемеровская область). Правда, самого города в спектакле немного; подобные события и такие отношения характерны для любой российской местности. Возраст между отрочеством и юностью и его проблемы – вот о чем спектакль, поставленный режиссером Верой Поповой. Вербатим здесь разбавлен игровыми моментами, и всё-таки это по преимуществу вербатим: сколки с жизни в микросюжетах и монологах.

 

Новое естественно завоевывает место под солнцем, но и «старое», как правило, имеет сегодня иной облик, чем несколько десятилетий назад. Самым ярким его проявлением была работа режиссера Искандера Сакаева и художника Софьи Тюремновой из Санкт-Петербурга – они поставили с артистами Альметьевского татарского государственного драматического театра «Ромео и Джульетту».

Вся сценография – это помост, сцена на сцене. Небольшой задник воспроизводит рисованную схему шекспировского театра. Зрительский полукруг на ней пуст, зато противоположный – условный – полукруг составляем мы, сегодняшние свидетели трагической истории.

Приоткрывающийся люк, из которого нам сообщают, что сейчас развернутся события на площади Вероны, а сейчас – в доме Капулетти, в доме Монтекки, позже станет жерлом в преисподнюю, к которому будет подводить очередную жертву Ангел смерти.

Появятся на сцене многофункциональные скамьи, которые, приподнимаясь, могут стать дверьми, высоким ложем, решетками склепа. В маскараде смерти участвуют две группы разъяренных людей в костюмах, которые отличаются только цветом орнамента. Их стычки, стремительные сшибки, кинжальные выпады, угрожающие позы, которые дышат энергией прыжка, срежиссированы по методике биомеханики Мейерхольда. В них эмоции бьют через край.

Поразительная сцена в склепе, где герои стоят, лишена привычных душераздирающих примет горя. Оно тихое, на легких касаниях, и смерть не является ни окончательной, ни непоправимой. Влюбленные открывают глаза и бесшумно, с летучей улыбкой, взявшись за руки, уходят туда, где они, наконец, будут неразлучны. Эльмира Ягудина и Динар Хуснутдинов трепетно, целомудренно играют любовь, скорее вычерчивая ее символы, чем представляя во плоти.

Спектакль ансамблевый, и очень хороши актеры: занимающая довольно много места в пространстве Кормилица (Раушания Файзуллина), кажется – главная в доме Капулетти; неожиданный, с вкрадчивыми интонациями и вдруг выпускающий деспотические когти синьор Капулетти (Рамиль Минханов); подозрительно благостного вида черно-белый Ангел смерти (Наиля Назипова); изувеченный, полупарализованный герцог, мечущий громы и молнии в сторону упорно враждующих кланов, и Меркуцио с трагическими предчувствиями, не успевший дожить до возраста герцога и тоже проклинающий в смертный час и тех, и других («Чума на оба ваших дома!»). Как я полагаю, не случайно обе эти роли играет один артист – Ильсур Хайрутдинов.

 

А урок из трагедии никем не извлечен. За Ангелом смерти идет процессия убитых, всё растущая численно. К ним постепенно присоединяются все участники трагедии. Они не уйдут в ту новую жизнь, которая дарована Ромео и Джульетте.

А вот еще один подход к классике. Постановка первого варианта горьковской «Вассы» Минусинского драматического театра Красноярского края был единодушно охарактеризован членами жюри как спектакль большого стиля, высокой постановочной культуры. Это в адрес режиссера Алексея Песегова, художника Светланы Ламановой, художника по свету Сергея Гаевого. И актеры играют подробно, оправдывая каждое слово, каждое движение.

Дом Вассы – объемная мрачная конструкция, вызывающая ассоциации с вещами, лежащими вне жизни. Прозрачные двери-створки не приглушают событий, происходящих на втором плане, ибо накаленностью атмосферы в доме дышит всё пространство. Сегодняшний день вторгается в него современной барной стойкой и постоянно включенным телеэкраном, в сторону которого никто не смотрит. Детали нынешнего времени особенно в глаза не бьют, являются, вероятно, просто знаком того, что семейные драмы – вещь вневременная.

Васса в минусинской версии – не мать-командирша, суровая глава рода (это традиционное решение характера), а моложавая женщина, успевшая устать так, словно живет уже лет триста. Васса – Галина Архипенкова меняет платья, но они все черные. И в душе ее черно, давит клубок проблем, и ни одну не разрешить.

Скроена Васса так, что без процветания дома она не мыслит благополучия семьи. А сыновья подкачали, никакие они не наследники. Ничего не складывается в этой семье по жизненным правилам, какие она считает непреложными. Лишь манящий сад, который сквозит за окном и уголок которого вынесен на авансцену, может на время утишить боль. Но не спасет.

К счастью, всё реже мы видим спектакли на уровне освоения текста, но вошла в моду другая крайность: оснастить сценическую историю дополнительными мотивами, выстроить метафорические ряды вокруг нее таким частоколом, что не продраться к смыслу, переносить действие в другую эпоху и в другой континент – это уже привычная манипуляция.

Так действие «Ромео и Джульетты» режиссер спектакля Серовского театра драмы им. А.П.Чехова Свердловской области Юлия Батурина перенесла в Японию. В Японию – так в Японию. Да хоть к готтентотам, хоть в Антарктиду – никто не запретит, и никто не удивится. Главное – чтобы зрители поняли, зачем. В данном случае, какое отношение к реалиям японской жизни, к ее традициям имеет история вражды двух семей?

Очевидно то, что театр хотел привлечь к классическому произведению тинейджерскую публику и выбрал то, чем она увлекается более всего – экзотикой Востока с победительной силой и отвагой его воинов. Культ физического совершенства, выходящего за пределы человеческих возможностей, прошел, как мне казалось, пик своей популярности именно в этой эстетике, но зрительный зал чувствовал это иначе, явно принимая фэн-фикшн, стилизацию в духе аниме. Получилось яркое, вихревое представление, хотя долгие вариации найденных приемов приедаются прежде, чем они заканчиваются.

Молодые веронцы (которые из Японии) дерутся на катанах и без них, стремительно перемещаются, завораживают медитативностью движений, застывают в красивых позах, обучаясь премудростям восточных единоборств у Лоренцо – он у них гуру.

Второе действие еще красивее. Сцена похорон Джульетты и всё, что за этим последовало, обставлено столь эффектно, что забываешь: здесь происходит трагедия. Текст, никак не соотнесенный с японской культурой, оказался сильно потесненным мощной энергией развлекательности.

А Лоренцо, потрясенный гибелью юных влюбленных, сделал себе харакири. А как еще в Японии можно выразить свой протест?

 

Еще одно классическое произведение было решено нетривиально. «Горе от ума» А.С.Грибоедова Лысьвенского театра драмы имени Анатолия Савина (Пермский край) – авторский спектакль. Постановка, сценография и музыкальное оформление – Гульнары Галавинской, определившей жанр своего сочинения как «драму ума в стихах».

На трагифарс это тоже смахивает. Что-то есть в этих людях механистичное, «остроугольное» – в резких движениях, в проходках с четкими поворотами, в вызывающих позах. Прячась внутрь стеклянных колонн-футляров, они кажутся экспонатами необычной экспозиции, не по своей воле оказавшимися за стеклом.

А Чацкий в этой «драме от ума» вовсе не выше других. И безумие его совершенно реальное; следовательно, напраслины на него никто не возводил. Чацкий корчится в углу, полураздетый, смеясь и плача, обмотав голову белым кашне. Потом стихает, долго грызя яблоко. Он повержен, он, несомненно, свихнулся, но от чего? Нервный молодой человек, каким его играет Игорь Безматерных, не вынес предательства Софьи, а свои знаменитые обличительные монологи он произносит между делом. Куда более отчетливый персонаж – Молчалин. Кирилл Имеров играет его беспардонным наглецом, и то, чему его учил отец – угождать всем людям (и не только людям) без изъятья – никак сыну не пригодилось. Нет в его поведении ни подобострастия, ни робости, ни искательности. Застигнутый Фамусовым в недвусмысленной позиции, он спокойно, не спеша застегивает рубашку, надевает носки.

Некоторые персонажи в спектакле укрупнены, выдвинуты режиссером на первый план. Это, говоря современным языком, самодостаточная фигура, лавирующая между хозяевами и слугами – Лиза в исполнении Варвары Утробиной. Это Репетилов, в порыве самобичевания доходящий до драматических высот (Михаил Тихомиров).

Невиданный объем придан арапке. Она танцует с самыми именитыми людьми на балу, раздваивается, развлекая гостей фокусами (Александра Ефимычева и Анна Малюта), бессловесно сопереживая сломленному Чацкому. А поистине сатанинский бал пугает княжеско-графской монолитностью, единым выражением общего лица, бесстрастно-синхронными движениями за столом, точно перед нами многорукое существо.

Правда, картина эта напоминает кое-что виденное раньше, но не в этом дело, а в том, что колоритная массовка по эффекту подчас затмевает главных персонажей.

Скорее всего малоискушенным зрителям, не очень хорошо помнившим роман Грибоедова, не просто будет въехать в то, что происходит на сцене. На обсуждении же спектакля было сказано определенно и жестко: «Это режиссерский казус, проистекающий из неверного понимания того, что есть современный театр». В таком случае, кто же и зачем рекомендовал спектакль для фестивального репертуара, призванного собрать (см. выше) лучшее, что есть сегодня в провинциальных театрах?

 

 

Перегружен символами оказался спектакль «Оркестр «Титаник» Христо Бойчева. На материале абсурдистской пьесы постановщик спектакля Степан Пектеев (Санкт-Петербург) создал чистейшей воды «театральную иллюзию». Спектакль поставлен в г. Кудымкаре Коми-Пермяцкого национального округа, в драматическом театре имени М.Горького.

Он начнется с явления масочного персонажа Хари, который не говорит, а вещает. Он весь в белом, с красным шариком в руках. Потом этот прием закольцуется в финале: оставшийся в одиночестве Доко будет пытаться «нагрузить» шарик смыслом.

Хари представляется шоуменом, и весь спектакль строится как шоу, персонажи которого существуют только в воображении невесть откуда взявшегося фокусника. Но материал пьесы все-таки сопротивляется такому решению. Доко, Мето, Луко, Люба – живые люди, и очищенная от реальности ситуация, в которой они оказались, тем не менее возвращает их к прежнему жизненному опыту. Он хоть и проблескивает лишь крохами воспоминаний, однако все-таки дает право думать о том, что не всё человеческое в них вытравлено.

Увлекшись вначале живописанием пьяной, до полной невменяемости, компании, постановщик, как мне кажется, придал неудавшимся пассажирам, блокированным на заброшенной станции, большей маргинальности, чем автор пьесы. А они ведь всё равно люди, и им, наверное, должно быть больно от сознания рухнувшей жизни. Наверное… Но в спектакле этого нет, а потому никого не жалко.

 

Совсем иное впечатление – сгущенной театральности – произвел спектакль «Из жизни огней» драматического театра «Бенефис» города Елец Липецкой области. В литературную основу пьесы Ольги Донец вплетены фрагменты «Нашего городка» Торнтона Уайдлера. И еще режиссер Юрий Мельницкий (он ростовчанин) сделал собственную сценическую версию, существенно вмешавшись в ход событий, в которых так перемешано действительное с ирреальным, что отъединить их – значит разрушить целое.

Семья Волковых живет среди обычных вещей, но они, как правило, не являются предметами быта, хоть звучит это странно. Ну, вот календарь, как остановившиеся часы, показывает один день. Здоровущий попугай скорее тоже из «обстановки». Осколки жизненных историй вроде бы автономны, но они поразительным образом складываются в общую мозаику.

В обериутской стилистике (с пренебрежением к очевидному и пристальным вниманием к тому, что спрятано за обыденным) воссоздана жизнь Волковых и их окружения. Неистребимая коммуналка сталкивает людей, бросает в конфликты, ожесточает. Поступки их зачастую нелогичны, парадоксальны. Есть от неухоженого, диковатого жилища ощущение замкнутого пространства, точно за окном и жизни никакой нет, хотя приходят к Волковым и другие люди. Их сумбурное сознание, конечно, стороннего человека озадачивает, а в их мирке это в порядке вещей. И как бы они ни конфликтовали, им друг без друга уже не прожить. Сцена за столом – это момент просветления. Вот так между людьми и должно быть – душевное тепло и понимание.

Отличные актеры играют эту необычную историю. Они тут почти все главные: Владимир Громовиков, Виктор и Ирина Проняшкины, Ирина Кислых, Татьяна Милова, Ольга Климова, Евгений Ермаков, Максим Краснов.

 

Увлекательным режиссерским сочинением можно назвать еще два фестивальных спектакля: «Морфий» Михаила Булгакова, поставленный Сергеем Метелкиным с артистами Химкинского драматического театра «Наш дом», и «Двое румын, говорящих по-польски» Дороты Масловской в постановке Евгения Марчелли – «Тильзит-театр» г. Советска Калиниградской области.

Вокруг истории недлинной жизни и гибели доктора Полякова – много театральной игры. Легкие конструкции, напоминающие телефонные будки, трансформируются то в купе, то в лабиринт комнатенок, то в больничную палату, то в аптечный ларек… Актеры играют по две-три роли, и драма оказывается густонаселенной. Тут кондуктор и аптекарь, наркодилер и алкоголик, нахальная бабка-попрошайка и неведомым ветром занесенный в русское захолустье англоязычный чудак. И, конечно, доктора, фельдшеры, медсестры, сочувствующие коллеге и бессильные изменить его судьбу.

Жанр спектакля поименован как «драма на электрогитаре». А есть тут еще и контрабас, и вокал загадочной Амнерис – то есть задействована живая музыка. Заметим, что доктор приезжает в глухомань не только с чемоданами, но и с футляром для музыкального инструмента, который так ни разу и не раскрыл.

Но уже пора назвать тех, кто всё это сочинил: кроме режиссера, художника Светлану Иевлеву, режиссера по пластике Артура Ощепкова. Для главных персонажей – доктора и Анны – расклад получится такой: он не борется против своей болезни, она это делает за двоих: сначала – с отчаянной решимостью, потом – просто с отчаянием. Актриса Лариса Беднова передает безнадегу так, словно плачет без слез.

Артист Александр Карпов играет все этапы деградации зависимого от наркотиков человека. Вот доктор, пытаясь обмануть и профессора, и самого себя, сбегает из больницы, еще и прихватив свое «лекарство»; вот мучится наркотическими видениями, корчится от боли и кошмаров. Глаза его безумны, он рвется отсюда прочь, но кто-то неумолимый силой удерживает его на длинных рукавах смирительной рубашки, раздирает рот, не дает дышать.

Рухнула человеческая жизнь, неповторимая, единственная, еще не дойдя до середины. А футляр, который он привез с собой, оказался пустым, и в него положили гитару…

 

В спектакле «Двое бедных румын, говорящих по-польски» один артист лучше другого: Ирина Несмиянова – Джина, Николай Зуборенко – Парха, Борис Миронюк – Дед, Анатолий Грабовенко – Водитель, Галина Непомнящая – Женщина. Н.Зуборенко вообще играет в ритме шквала. Человек, к которому обращается Парха, едва находит секунду, чтобы вклиниться хоть словом в горячечный монолог подозрительного бомжеватого типа.

Тем сильнее сцена исповеди Джины, которую он выслушивает терпеливо, молча, и молчание это содержательно. Оно наполнено искренним сочувствием к несчастьям молодой женщины, которую никто не любит. Парха вдруг заговаривает в нормальных человеческих интонациях: «Солнышко, тут я помочь тебе ничем не могу». Он и себе помочь не может. Жизнь его летит под откос. Оба актера идеально слышат друг друга, и чем острее гротеск, в котором они существуют, тем отчетливее замечаешь, как правдива история их отторгнутости от всего и от всех.

Адрес безысходности для Пархи определенный – «кругом одна Румыния». Но то лишь клоунская реприза, и смысл ее, конечно, к географии отношения не имеет. Это общечеловеческая история, в которую можно вставить название любой страны, не погрешив против истины.

Театральным блюдом для гурманов я назвала бы трагифарс «P.S.» по пьесе Ж.-П.Сартра «Взаперти» в постановке Дениса Бокурадзе и оформлении Алисы Якиманской (театр- студия «Грань» из Новокуйбышевска Самарской области). Что тут от фарса, еще поискать надо, а вот трагедия полыхает мощным пламенем.

Главная сценическая задача распределяется между тремя актерами: Алиной Костюк (она и будет в спектакле первым номером по психологической глубине и эмоциональной силе), Любовью Тювилиной и Даниилом Богомоловым. Каждый из персонажей имеет свою червоточину в душе, определенно знает свой грех, но отчаянно пытается отскоблить его от себя и, в конце концов, просит помощи, потому что в одиночку груз этого греха не сбросить и из заточения не выбраться.

Как было сказано о спектакле на обсуждении – «очень сделанная вещь». И действительно, ее отличает скрупулезная проработка каждой детали, каждого шага, точно выпиловка тонким резцом. Это при том, что действие происходит в пустом черном пространстве – глазу зацепиться не за что, с мизансценами не разгуляешься. По существу это литературный театр, и эффект его меряется остротой отношений, которые накаляются тем сильнее, чем ближе развязка.

Душевный отклик рождает спектакль «Бесконечный апрель» Ярославы Пулинович. Зная, что история в нем подлинная, смотришь ее с особым пристрастием. Но на сцене – не документальное повествование. Оно беллетризовано и раскрашено. И, может быть, щедрее, чем требовалось, но когда в вышине мелькнет шагаловский персонаж, срифмованный с фигурой матери в небесах, к которой сын тянет руку, но уже не дотянуться, – это производит впечатление. А перебор красоты всё же несколько растворяет саднящую мысль, заложенную в пьесе (и в спектакле тоже!): мы и сами не всегда догадываемся, что именно означится плюсом в итоге нашей жизни, а что минусом.

Постановка, сценография, костюмы, музыка и свет – это всё дело рук одного человека, Кирилла Сбитнева, а играют в спектакле артисты театра драмы и кукол «Святая крепость» из г. Выборга Ленинградской области. Рассказывают о судьбе человека, протяженной во времени. Время совершает прыжки через десятилетия вспышками памяти, возвращаясь в детство, юность, старость не один раз. Но сам Веня в них не меняется, так и прячась от жизни на детской кроватке, укутавшись в детское одеяло, с дразнящей мечтой о недостижимом идеале – кухарке Кате, белокурой, с кроткой улыбкой. Вечного мамсика с навсегда обиженным лицом, вечного ведомого играет Виталий Стратичук. Жалок он, Веня, и сам понимает, что жизнь не удалась. Он почти ничего не сделал по собственной инициативе. Лишь однажды позволил себе невинный мимолетный флирт с соседкой по купе, экзальтированной, чрезвычайно ранимой и трогательной женщиной. Она сыграна Татьяной Тушиной с эстрадной броскостью и, тем не менее, с жизненной достоверностью.

Весь спектакль сидит в боковой кулисе молодой человек в черном пальто и черной, низко надвинутой на глаза шляпе. Из кармана свисает цепочка от часов. Он именуется в программке просто Парнем, а я для себя назвала его Хроносом. Он не организует время, но является его свидетелем и позволяет себе иногда сделать шаг в сторону проходящих мимо него событий. Все время снедало любопытство: как же он проявит себя? И в финале мы увидели его бесстрастное лицо, прозрачные глаза. Он вынул часы, открыл крышку и … постучал по циферблату. Ну, зачем уж такой жирной чертой подчеркивать очевидную мысль?

Всё же, несмотря на некоторые «но», очень цепляет история длинной жизни, в которой только и было благородного, что спасение ребенка в голодном Ленинграде, где под ногами – морозный хруст, а вокруг пустынно и бесприютно.

 

Такое же сердечное участие вызывают герои пьесы Альдо Николаи «Железный класс», по которой в Комсомольске-на-Амуре поставил спектакль режиссер Всеволод Гриневский. Он определил его жанр как драматический перфоманс. Драматичную историю играют Федор Кушнарев (Либеро), Леонид Лелькин (Луиджи) и Валентина Кушнарева (Амбра); в перфомансе являет себя кошачья стая. Коты, которых кормит Амбра, обретают «лицо», характер, повадку. Соответственно им можно было бы дать имена: Кокетка, Задира, Меланхоличный.

Они составляют единый мир с людьми – это заявлено с первой же сцены. Коты сидят за столом вместе с людьми, пьют из стаканов, закусывают. И ведут себя так же, как люди: то держатся друг друга, объединенные общей эмоцией, то проявляют агрессию, то – совершенно немотивированно – обнимаются после отчаянной потасовки. Слушая странные для кошачьего сознания человеческие излияния, они то притихают, то веселятся, ерничая, в полном контрасте со сценой, в которой оба старика признаются в своем беспросветном одиночестве.

А вот люди на котов реагируют всегда одинаково: наблюдают снисходительно. И вообще эти дворовые бестии занимают несоразмерно много места в драме, глубоко в ее ткань не проникая. А трое артистов играют далеко не новую в мировой драматургии историю одиночества, усугубленного старческой беззащитностью, но играют так, что плачешь сквозь смех над их причудами, выдумками, трогательными и забавными усилиями выглядеть благополучными.

Один старик покладистый, другой мрачный и неуступчивый, женщина готова всех примирять – разные, очень разные люди. А боль у них одна – старческое сиротство, возможность путешествий только по открыткам, такое состояние, когда ты еще любишь жизнь (причем куда сильнее, чем прежде), а она тебя – уже нет. И над этой трагикомичной – с точки зрения сторонних существ – ситуацией заходится в истеричном смехе кот Задира….

 

 

Рассказав зрителям всё, что можно, о беспросветности жизни, один театр, наконец, дал им вечер отдыха, возможность посмеяться, может быть, над теми же неурядицами и нелепостями. По известному детективу Агаты Кристи «Паутина» Дамир Салимзянов сочинил, оформил и поставил комедию «Детектив Агаты Кристи» с артистами театра «Парафраз» Глазовского драматического театра Удмуртии. Разумеется, он извлекал смешное из текста, но самое уморительное придумал. В плацкартном вагоне едут наши родные граждане из малоимущего слоя и стараются на время пути привычно обустроиться. Проводница-командирша, конечно, в наличии и такая же незаменимая в вагонном пейзаже заполошная торговка всякими ненужными вещами. Есть и скромная девушка с книжкой. Она-то и читает «Паутину», всё глубже погружаясь в сюжет. Во мгновение ока раздвигаются линии купе, и нашим взорам открывается гостиная молодой миссис Хэйлшем-Браун. Тут же быстренько пассажиры «достраивают» декорацию, легко поднимают изготовленные методом фотопечати диван, телефон, ставят букет цветов в вазу. Всё это несколько аляповатое, но такое уж представление, надо понимать, у простых российских граждан о богатом доме. Ну, и начинают, как могут, играть детектив: перевоплощаться-то приходится не только в обслугу, но и в аристократов, что составляет дополнительную сложность.

Время от времени в детективную историю просачиваются вагонные персонажи: проводница со шваброй, шумная торговка, которая вешает на плечи гостей дома ширпотребные платки в напрасной надежде, что кто-нибудь их купит.

Вероятно, можно было еще изобретательней представить сколоченную за несколько минут «труппу», которая по ходу дела всё более увлекается лицедейством, входя во вкус и обретая сценическую свободу, но и в этом виде комедия была уморительной и веселила зал, не замечающий времени.

 

И, наконец, светлая финальная точка фестиваля – участие в нем драматического театра из поселка Мотыгино Красноярского края. Его спектакль «Чудная жизнь» по рассказам Василия Шукшина в постановке санкт-петербургского режиссера Дмитрия Туркова – точнее, деревенские сцены, жизненные сюжеты, в которых чудики Шукшина ищут счастливой доли, восстают против несправедливости, варварства и крохоборства, взыскуют истины, наконец.

 

По большому счету, что бы на фестивальной сцене ни игралось: Шекспир, Сартр, Николаи или Пулинович – было ощущение, что кругом Россия, не говоря уж, естественно, о Горьком, Булгакове и Шукшине. Общечеловеческий смысл талантливого спектакля приближает сценическую повесть к нам. Это слишком справедливо, чтобы казаться банальным.

 

Людмила ФРЕЙДЛИН

Журнал "ТЕАТРАЛ"

Оставить комментарий

Комментарии: 0